Старинный замок впечатлял своей древней помпезностью. Самое главное в силе впечатления было именно ощущение громадности временного промежутка между сегодня и днем, когда живые, такие же, как мы с вами люди построили, изваяли сие чудо фортификации.
Эти стены видели человеческую жизнь и смерть, кровь и, возможно, любовь.
Они видели многое, но много ли понимали?
Они немы. Они мертвы. Они жили столетия, но не прочувствовали и секунды.
А он стоял на этих развалинах, на этих символах былого величия и думал о силе человеческой воли – она способна на чудеса, которых, быть может, и не видели даже эти вековые стены.
Он думал о том, что не стоит переживать из-за болезненности последствий правильного решения. Ведь невозможно поступить честно и получить всю возможную выгоду самому. Чем-то приходится жертвовать. И осенняя листва, что кружила у подножия крепости, умиротворяюще шептала ему: «Прости, забудь, отпусти…»
Отпусти – ключевое слово, которое он научился повторять после каждого разрыва – главное, отпусти.
Но что это – неужели он плачет? Что за влажные струи оросили его лицо?
Крупные капли падали все чаще, вот уже и рубашка намокла, но где же зонт?
Забыл в машине. Как всегда. И как он не заметил этих стальных туч?
Теперь нужно спускаться с этого (теперь уже) мокрого и скользкого пьедестала – он ему не к чему: горизонт застелило тучами, и занавеса косого дождя отделила от него чарующий пейзаж. Вид на окрестности, как и день, безнадежно испорчен.
Поскользнулся, черт, джинсы теперь все в грязи.
Ну вот, дошел до деревянной лестницы – все же лучше, чем предательски скользкий камень. А дождь хлестал не переставая.
Да, не везет, так не везет.
Нога ступила на прогнившую ступень – и это жилище червей разрушилось одним легким движением. Разбил часы. Ну конечно – папин подарок, Omega.
Весь мокрый, грязный, он сел на ступени этой столетней крепости и невидящим взглядом посмотрел за горизонт – а ведь сейчас бы расплакаться, нет, разрыдаться – но ведь он давно разучился быть слабым. Он не мог утопиться в своем бессилии, он не мог позволить себе сдаться на милость даже самого прекрасного и желанного победителя.
Тем более он не мог сдаться этой крепости, ведь, черт, она тоже женщина!
Ну уж нет, он выберется отсюда, что бы ни было. Сейчас.
Он корил себя лишь за то, что поддался соблазну этих покрытых мхом и потертых временем камней и залез так высоко, как еще никогда не залазил, хоть столько раз уже (с самого детства) он бродил по этой крепости, изучал ее и тайно любил.
И в ярости на нее, на дождь, на свою минутную сентиментальность он полез вниз, прочь с этого оплота беспочвенного романтизма, с этой развалины, которая могла бы когда-то… да, впрочем, ведь у истории нет условного наклонения, кому, как не ему, это знать лучше всех.
И вот, нога его ступила на зеленовато-опаленную солнцем траву – цитадель оставлена.
Он оглянулся еще раз на ловушку, в которую попал, окинул ее влюбленным взглядом и ушел восвояси – в свой суетливый мир натянутых улыбок.
